Песни могучих старцев

О книге Людмилы Калининой «До слёз любя страну родную»

Чтобы дать такое название в наши дни, нужно быть смелым. «До слез любя страну родную…» — строка из стихотворения Сергея Клычкова. Эту строку и вынесла на обложку своей книги Калинина; очерки о писателях, судьбы которых связаны с Нижегородским краем, его историей и литературными традициями. В сфере авторского внимания Аввакум, Николай Клюев, Федор Сухов, Борис Корнилов и другие. Написано на большом документальном материале, а включенная подборка стихотворений Людмилы Калининой только дополняет авторский замысел.

Пролог

До слез любя страну родную
С ее простором зеленей,
Я прожил жизнь свою, колдуя
И плача песнею над ней.
Сергей КЛЫЧКОВ

Тут должен быть зачин.
Мы сделаем следующий: Людмила Калинина в свое время была первой, кто дал в печать подборку стихотворений Марины Кулаковой — наиважнейшей ныне для Нижнего Новгорода поэтической величины. Правда, кто из них сейчас вспомнит, в каком издании это случилось?
А нам с вами важно, что это случилось.
Что до первых поэтических сборников самой Людмилы Калининой, то в стране Советов они выходили тысячными тиражами: «Теплый стан», «Цветет кипрей», «Улей».
Каждый поэтический сборник — тысячным тиражом.
Это сейчас тираж, скажем, последней книги патриарха Бахыта Кенжеева, выпущенной московским издательством ОГИ, составляет всего 500 экземпляров. Кто и когда будет готов издавать молодых русских поэтов из провинции в таких количествах?
Ладно, о системе российского книгораспространения, равно как и об официальном и неофициальном искусстве, расскажем в другой раз.
Не так давно мы говорили с Людмилой об истории нижегородской писательской организации; о том, какие неутешительные брожения в их среде происходят сейчас, ведь многие ровесники и старшие ее товарищи, что называется, вышли именно оттуда.
«Мои старшие товарищи были фронтовиками, — говорит Калинина, — были людьми, что вернулись с войны.… Поэтому когда я слышу словосочетание «союз писателей», я, в первую очередь, мысленно их вспоминаю».
В сущности, о них и написана ее книга; здесь и старшие товарищи, и литературные наставники и учителя. Книга, если хотите, — авторская литературная программа.
Получился мир негромкий и сдержанный. Не стилизованный.
А пока старшие товарищи пребывают в брожении, могучие старцы спят, дети героев расправляются с хозяйством отцов, мы — выходим.
Назад, в Заволжье.

Inner bio

Тут вот что важно: Людмила Калинина родилась в поселке Керженец, детство ее прошло в нижегородском Заволжье, где люди до сих пор умудряются жить разнообразными промыслами. И корни по материнской линии старообрядческие.
Старообрядцев, надо сказать, в Заволжье всегда было предостаточно. И Семеновские были, и Городецкие, и Уренские, а были и те, что вышли из нескольких сел с реки Линда.
Параллельно в жизни Калининой пошла другая нить: после окончания семилетки Людмила поступила в Горьковское фармацевтическое училище. Сразу после его окончания с дипломом фармацевта поехала по направлению работать в село Большое Мурашкино. А там, как оказалось, и до историко-филологического факультета в Горьком было рукой подать.
Потом — литературные курсы в Москве, семинар Юрия Кузнецова.
Снова Нижний Новгород. Работа в первом нижегородском «толстом» журнале.
Как видите, путь Калининой из старообрядческого Заволжья к ее программной книге оказался долгим.
Мир удивительный, старинный, —
За Волгой даль белым-бела…
Здесь в сказку бабка Акулина
Алешу за руку вела.

За неразгаданные дали,
За нерастраченный простор,
Где мы живем, до нас живали
У Дятловых высоких гор…
Автору удалось не растерять особенности русской крестьянской культуры, северорусской природы и старой христианской веры, добытой в лесах на Ветлуге и Керженце:
Так уж на Руси водилось исстари —
В тишине лесов, в глухих скитах
Вызревали мировые истины
Под покровом вековых дубрав.

Выговские, саровские скрытники,
Столпники, молчальники мои,
Будоражили сердца не криками —
Вдохновеньем истовых молитв.

Четыре имени

Теперь об очерках.
На ведущие позиции Калинина выводит четырех поэтов, судьбы которых, так или иначе, связаны с Нижегородскими пределами: «правнука Аввакумова» Николая Клюева, сына сельских словесников Бориса Корнилова, книгочея из Красного Оселка Федора Сухова и горьковского рабочего поэта Александра Люкина.
Компания у нас, на первый взгляд, разнообразная.
Тут и эстетическое кредо у вышеперечисленных не сходится; у каждого обособленная творческая практика. С другой стороны, никто из вышеперечисленных не был склонен к теоретизированию своих поэтик. Об иррациональности языка говорить не приходится, да и способы сочетания слов, если угодно, у них не парадоксальны.
Вот только присутствие Клюева здесь может показаться особенно странным. Ведь родился и крепчал Николай Алексеевич отнюдь не на Ниже¬городчине, а в далекой Вытегре Вологодской.
Хотя доподлинно известно, что в Нижнем он бывал — в 1916 году выступал в концертном зале «Палас» (кинотеатр «Орленок» на Большой Покровской, — прим. авт.) совместно с певицей Надеждой Плевицкой.
Вспомним, однако, что на двоих из этих четырех поэтов ложится одна и та же формула: репрессирован — полузабыт — реабилитирован посмертно.
Да и связь Клюева со старообрядческой средой в данном случае многое объясняет. Близкая, сквозная тема.
Калинина и с Корниловым проводит близкую ниточку старообрядчества — старообрядцы испокон века жили в селе Покровском, где родился поэт.
Но ценно другое.
Автор лично знаком со многими семеновскими краеведами; сама исходила множество незатоптанных троп на его малой Родине, работала с документами и рукописями Корнилова. Отсюда множество занимательных деталей, цифр и типовых анкет, несуетного быта и голосов…
Интерес к творчеству Люкина, пришедшего в литературу, что называется, от станка, подтолкнул Людмилу к знакомству с его вдовой, а затем и к работе с уцелевшими в чемодане рукописями поэта.
Сколько открытий подарил ей этот чемоданчик… Вот и оказалось, что из-под пера горьковского самородка вышли не только стихотворные строки, но и прозаические миниатюры — «Искорки».
Любопытно было бы ознакомиться с ними…
Пространный очерк посвящен выходцу из Красного Оселка Федору Сухову. Яркий типаж и настоящий мудрец из народа. Читаешь, не устаешь удивляться воле к жизни, целеустремленности Сухова — выходца из сельской глубинки, бойца, прошедшего войну, сумевшего стать настоящим профессионалом, литератором российского масштаба.
Вообще, строго говоря, под обложкой у нас полторы сотни страниц, а готовилась книга долгие семь лет.
Известный поэт и составитель антологии «Русская поэзия. XXI век» Геннадий Красников брал материалы этой книги за основу своих лекций в Литинституте по новокрестьянской поэзии.

To be, or not to быть

О новом сборнике стихотворений Алика Якубовича «Быть»

«Настоящие слова прячутся под языком»

Тонино Гуэрра

Пили чай из причудливых китайских чашек. Говорили о поэтике Геннадия Айги, а точнее — о его сборнике стихотворений «Мир Сильвии»; я держал в руках подаренную мне книгу. Затем Якубович поведал об американском фотографе Энселе Адамсе:

— Знаешь, если бы Адамс не снял в свое время безлюдные каньоны и долины, то они не стали бы сейчас заповедными парками…

— А чего хочешь ты?

— Я понял, чего хочу. Хочу, чтобы на моих фотографиях жили люди. И любили.

1

Поэзия Якубовича — не традиционное стихосложение, но универсальная форма целостного проживания жизни; а последняя книга «акустических фотографий» — как бутылка коньяка. Такой не место на полке: отхлебнул немного, закрутил пробку, бросил в рюкзак — и до следующей остановки.

Частная жизнь по Якубовичу — штука крайне тяжелая. Пройдя через круговорот перемен и обстоятельств, череду встреч и прощаний, фантомы прошлого, бог еще знает чего, она заставляет своих героев забыть, что они — люди.

Однако большинство из них — нежны и уязвимы.

Простой и сложный message в нашем случае — суметь выстоять, остаться самим собой; а ностальгические авторские интенции — лишь способ поиска. И не в последнюю очередь — это поиск себя.

«О себе» мы находим следующее:
Он не был героем,

Он просто был молод…
Тут нечто большее, конечно, чем просто слой воспоминаний. Да и не воспоминания это вовсе. И даже не «тоска по родному дому». Не ностальгия.

Ни много ни мало, движение «назад» и есть путь «вперед» оной книги.

А само понятие времени для автора — одна из ключевых тем.

2

«Быть» — пятая книга Якубовича. Корпус сборника состоит из 202 текстов и 92 фотографий. Если говорить о снимках, удивляет их обыкновенная человечность: они любят людей. Такие фотографии — жизнь в 1/30 секунды.

В этом смысле путь Якубовича — это путь к Яворскому, Шпагину, Урусову, Дмитриеву. Его изображения не перетягивают внимание читателя на себя; зачастую передают интересный рассказ, а случается — образуют блоки, которые играют в книге роль «отбивки».

Что важно — Алик умеет удивляться сам и удивлять других.

Традиционно — много Нижнего в новой книжке.

Есть Пермь. Конечно, Санкт-Петербург. Уголки Кубы и Ирландии; только понятие географии в нашем случае — условное. Если нижегородцы и смогут узнать родные виды и улочки, то питерские дворы и задворки других городов останутся непрочитанными.

Впрочем, это и неважно.

3

«Говорят, что поэтов надо сравнивать с кем-то, — писал Захар Прилепин, — с другими поэтами, например. Это дурная привычка, и я представления не имею, с кем сравнить Якубовича».

Рискнем предположить, что по преобладающей тональности большинства текстов, равно как и по жанровой принадлежности, Алик Якубович — элегик. Три четверти его стихотворений ретроспективны; реальность и романтика в этих стихотворениях обретает свой статус постфактум:
Рожденные

На Северном поселке Автозавода

Во дворе трехэтажного мата,

Мы точно знали,

Что жизнь — это праздник,

Если не мешать

Пиво с водкой,

Дружбу с блатными,

Милицию с рок-н-роллом.

Мы делали все, чтобы про нас услышали

«Голос Америки», «Радио Свобода»

И, конечно же, та девчонка,

Ради которой мы мешали

Пиво с водкой,

Дружбу с блатными,

Милицию с рок-н-роллом.
О времени как таковом в новой книге можно найти немало коротких стихотворений. Такие верлибры случались и в предыдущих его сборниках. Собственно, большинство читателей и любят Якубовича за его стихотворения-цитаты.

Его книги — это одно великолепное изречение.

Двигаемся дальше: следующие главные темы автора — пространство и конец приемлемого миропорядка. Вот пример тематического соединения:
Время, забытое в отцовских часах,

Оказалось холодной зимой,

Когда слово «баня»

Звучало как заклинание.

И каждую пятницу

Отец приходил с работы пораньше,

Брал меня за руку,

И мы ехали в продрогшем трамвае

В это царство голых мужиков

Где не было ни бедных, ни богатых,

Где все были по-разному равны

И внимательны друг к другу,

Где в парной, как в церкви,

Мужики берегли тишину,

Забываясь в своих маленьких надеждах.

А самое главное

Начиналось потом в буфете,

В этом шумном мужском братстве,

С пивом, с воблой,

С анекдотами про Брежнева.

Куда же подевалось это зимнее тепло?

И кто тогда мог подумать,

Что это была репетиция рая.
Однако ретроспективность в его текстах зачастую затрагивает действительность и будущее:
В жизни все вовремя,

Но почему так поздно,

Ведь полвека уже позади.

И случайно кем-то забытая книга

Через несколько страниц

Становится любимой.

Но ее нельзя читать лежа на диване,

И ты спешишь на вокзал,

Долго изучаешь расписание поездов,

А потом садишься

В первый попавшийся

И открываешь жизнь

На любимой странице…
Короткие верлибры его, остроумные и лишенные назидательности, замечательны тем, что создают резонанс в читателе.

А иной раз кажется, что Якубович берет пошлость, освежает ее и наполняет свойственным ему благозвучием. Ну вот, например, был у него в одной из предыдущих книг «парижский» верлибр. Помните? Что может быть пошлее романтических синтенций про коньяк, влюбленность и Париж (все в одном стихотворении)?

Нет ничего отвратительней.

Но Якубович взял и сделал из этого без малого шедевр.

Якубович — певец ускользающих ­мгновений. Стремительных и воздушных.

4

«Для меня эта книга, — делится мыслями Алик, — это не просто сборник стихов и фотографий. Это творческий отчет за три года. Это и мой альбом, и мои тексты, и мое состояние».

Так как к литературным текстам дозволено подбирать ключи, то попробуем и мы.

Предложим следующий:

Уход — это путь возвращения…

Или:

Горизонты иногда за нашей спиной.
Вышеприведенные строчки принадлежат итальянскому поэту и писателю, автору сценариев к фильмам Феллини, Антониони и Тарковского — Тонино Гуэрра.

Они вполне себе безоговорочно стреляют в пространстве всей новой книги Якубовича. И могли бы быть эпиграфом к ней.

Даже об умиротворении, которое приходит лишь с опытом (возрастом), и молодой жизненной бесшабашности говорят почти одинаково.

В первом случае: «Говорят, он псих и что так нельзя,/ Даже птицы боятся его высоты,/ Даже смерть просила у него валидол./ Говорят, вторым пилотом/ У него Господь Бог».

Это Якубович.

Теперь иными словами. Обратное. У Гуэрра:
Мой дом стоит так высоко, что до него доносится кашель Бога.
Двигаясь от стихотворения к стихотворению, от фотографии к фотографии, читатель будет постоянно переходить из состояния в состояние; он пройдет путь «одинокого путешественника, которому никто не помощник».

И в конечном итоге с помощью текста и изображения сможет попасть в третье пространство. Взглянуть на полученную уникальную авторскую оптику извне.

«Быть» на самом деле — жизнеутверждающая книга. И вневременная.
Собери путь в себе,

И старый рюкзак

Обнимет тебя за плечи.
В книге Якубовича действительно живут люди. Это мы.

И разделяет нас лишь страница.

Дмитрий ЛАРИОНОВ

Олег Рябов: «Вся моя жизнь связана с книгой…»

Газета «Ухта» и книга Золотусского

— Олег Алексеевич, в каких традициях вы росли? В какую почву уходят ваши корни?

— Наверное, по старым английским понятиям я — аристократ, то есть обладатель высшего образования в третьем поколении. Дома было принято читать книги вслух, сценки девятнадцатого века имели место быть на самом деле.

Мой дед был крупным инженером, закончил ещё до революции Высшее техническое училище в Москве (сейчас МГТУ им. Баумана — прим. авт.). Он занимался строительством кораблей, мостов, железных дорог — не гайки с заборами рисовал. В домашней библиотеке у меня остались его книги… Родился я на улице Невзоровых, в доме, который был построен по проекту двух моих дедов. А посреди Воротынца, откуда наш род, стоит большой дом прадеда. Сейчас в этом доме находятся какие-то административные учреждения и библиотека. Его так и называют в народе — дом Рябовых. Сам прадед был купцом второй гильдии.

— Где учились, что заканчивали?

— Я восемь лет проучился в 18-й школе, а потом поступил в физико-математическую. Сейчас это лицей №40 на улице Варварской. Это был настоящий колледж по международным понятиям. У нас были пары, как в вузах, где учителя не обращали внимания на прогулы, или на то, что кто-то читал книги во время занятий, но, тем не менее, в каждом классе оказывалось по десятку медалистов. Это было удивительное учебное заведение. Потом поступил в политехнический институт, скорее из практических соображений — туда было ближе ходить. Работал в НИРФИ некоторое время, где занимался проблемами внеземных цивилизаций. Но тогда мне не повезло с научным руководителем, моя тема оказалась тупиковой — я не защитился. И решил это все бросить.

— Когда у вас первая публикация случилась?

— Первая публикация была в 1968 году. Тогда за раз напечатали и стихи, и прозу. Это было в газете «Ухта», тогда была такая республиканская газета в Коми АССР. Я не относился к этому всерьез.

— А когда пришло понимание, что всё это серьезно?

— Понимание пришло уже после того, как я стал членом Союза писателей, и после того, когда у меня вышло несколько книг. Причем первая книжка вышла в Москве ещё в советское время в издательстве «Молодая гвардия» тиражом семьдесят пять тысяч экземпляров. Я получил большой гонорар по тем временам — полторы тысячи рублей.

А когда у меня четыре года назад вышел «КОГИз» и я получил отзывы от уважаемых мной людей, тогда, совершенно неожиданно, мне пришла по почте книжка от Игоря Петровича Золотусского, писателя, для которого русская литература начинается от Гоголя и выше…

Когда он мне прислал свою книгу с подписью и словами благодарности — сам Золотусский меня не знал, но он сказал, что это — настоящая литература. И я ему поверил. Теперь меня могут критиковать, ругать, говорить, что я пишу плохо, и я тоже буду им верить. Тем не менее, буду знать, что я всё-таки кое-что сделал.

О «КОГИзе», Адрианове и не только

— У меня сложилось впечатление, что роман «КОГИз» написан, что называется, жизнью. Давно вы начинали «Записки на полях эпохи»?

— Вы правы, книгу «КОГИз» я писал постепенно. Она начинается с рассказа «Старый дом», который был написан очень давно. Это был практически этюд по заданию, что написан мною примерно в 1975 году. Ну, что сказать… это моя профессия. Я не воевал, не летал в космос, не был в геологоразведочных экспедициях. Вся моя жизнь связана с книгой.

— Получается, что биография для писателя — это важно.

— Биография важна. Одним из моих учителей был наш нижегородский писатель, который всю жизнь прожил в Москве — это Семён Иванович Шуртаков. Он говорил, что всё творчество писателя проистекает из его биографии.

— Знаю, вы дружили с поэтом Юрием Адриановым. Будут ли его читать, скажем, лет через двадцать?

— Это загадка для всех. Никто не может определить, что произойдет с литературным наследием Адрианова через определенное время. Хотя выше, чем Юру Адрианова, я ставлю Юрия Уварова. Это тоже друг Адрианова и тоже его современник, сейчас он живёт в Переделкино. Для меня он выше как поэт. Это мое субъективное мнение.

Мы с Адриановым были большими друзьями. Нам ничего не нужно было друг от друга, понимаете? Он рассказывал мне много вещей, которых я ни от кого не мог узнать, кроме как от него. Он имел очень хорошее воспитание. У него была замечательная мама. Он рано вступил в Союз писателей, потом его очень полюбили в Москве. Но он мудро поступил, поняв, что лучше быть первым здесь, в Горьком. Ему неоднократно поступали предложения перебраться в Москву, продолжать там своё творчество — он отказался. Адрианов сумел остаться здесь первым. По крайней мере, при жизни так и было. У Юрия, конечно, много светлых строк…

— В начале девяностых литературным журналам предрекали медленную смерть. Как удалось ее избежать?

— Это связано со всей культурой. Когда культура была идеологией, никто не считал, сколько денег тратилось на нее.

В советское время мы читали Кафку, Джойса, Камю, Пруста — это издавалось и переводилось. А для того, чтобы перевести, скажем, китайского писателя Мо Яня, получившего два года назад нобелевку, нужно заплатить деньги переводчику. А кто будет платить? У журнала нет денег. Журнал платит гонорар тысячу рублей, ну максимум три тысячи. Это не гонорары! Сегодня у журналов просто нет денег на это. Вот мы и не читали Мо Яня, автора десятков романов, которыми зачитывается мир. Русский читатель вывалился из мирового литературного процесса.

Тогда печатались в журналах лучшие вещи, выходившие в мире. Печатались и Бёль, и Фолкнер, и Чингиз Айтматов, и Белла Ахмадулина и многие-многие… Беллу Ахмадулину принимали в Союз писателей вообще без книг, только по журнальным публикациям. Я могу вспомнить только двух человек, которых приняли в Союз писателей без книг — это Олег Чухонцев и Белла Ахмадулина. Поэтому можно говорить, что в толстых журналах печаталось лучшее, что было написано в мире, объективно лучшее. Журналы могли формировать некий интеллектуальный тонкий слой. И он тогда существовал.

Могу сказать, что это проблема общая и для театров, и для кино. Мы потеряли сеть. Первое, что было уничтожено на аукционах, это книжные магазины…

Дмитрий ЛАРИОНОВ

Олег Макоша: интервью

Олег Макоша: «От читателя жду сочувствия. Что еще люди могут ждать друг от друга?»

«Джонни депо»

— Олег, вы работали слесарем в трамвайном депо, потом стали известны любителям сетевой прозы. Сейчас как себя сами определяете? Если назовут «сетевым писателем» — не смутитесь?

— Самого себя определять очень сложно, мне кажется. Определять тебя должны люди.

Не знал, что я «сетевой» писатель, точнее, никогда не задумывался об этом, а если оно и так — не смущает. Знаешь, вообще смущаться уже поздно. Остается только действовать, согласно пословице — взялся за гуж, не говори, что не дюж. А там, глядишь, и из «сетевого» превратишься в «бумажного».

Я, сколько себя помню, работаю преимущественно на производстве — все профессии были рабочие, за исключением, может быть, некоторого периода в девяностые годы.

— А что тогда было?

— Тогда трудился сторожем. Поэтому трамвайное депо — нормальное развитие событий, логическое. И от депо у меня остались самые теплые воспоминания — прекрасный коллектив, тяжелая мужская, нужная работа. К тебе бывает, притаскивают на сцепке сломанную технику, от тебя уезжает — рабочая. Хорошее дело. А когда я работал исполняющим обязанности мастера смены, еще и ответственейшее. Помню, предупреждал главный инженер, выпускающий вагоны на линию: «У тебя за плечами в салоне сорок человек. Если что, сядешь надолго».

Ну и плюс — отдельные колоритнейшие личности. Об этом для меня есть довольно объемное произведение, размером с повесть — «Джонни депо» — популярное в Сети.

— О сегодняшнем городском пространстве что скажете?

— Мне практически не с чем сравнивать — я мало где бывал.

Родной город, местами уютный, местами не очень. Центральную улицу просто люблю. И когда приезжаю утром на работу, и иду по Покровке — настроение, будь оно плохим, выпрямляется. Поэтому, конечно, верхняя часть, где я живу всю свою жизнь, мне чуть ближе, чем заречная.

А по сравнению с Горьким моего детства — огромное количество машин и людей.

Или мы тогда были меньше? Казалось, что в каждом дворе — хоккейная коробка, а за каждым домом — футбольное поле.

Так или иначе, менять город не собираюсь. Если только на деревню, как полагается в среднем возрасте. Когда он плавно переходит в поздний.

Милосердие и «Флорида»

— Вы с удовольствием пишите о рабочем классе, о людях, занятых физическим трудом. Наследуете производственной теме?

— С удовольствием, потому что я рабочий класс уважаю. И ничего другого, по идее, не знаю. Меня всегда окружали люди труда. Да и сейчас окружают.

Пишу о том, что вижу и что помню. Мне почти и выдумывать ничего не приходится — память хранит множество сюжетов. Как забавных, так и трагичных.

И обыденных — их, кстати, больше всего. Жизнь вообще обыденна. Тем и прекрасна.

Не помню, у кого читал, мол, сюжеты буквально валяются под ногами. В принципе, так и есть. Не нужно ничего подглядывать, достаточно жить в своем времени и воспринимать людей как продолжение себя.

Другие — это не ад, как говорил Сартр, другие — это такие же ты. От себя хочется добавить — только лучше.

— Есть у вас такая штука «Учебное пособие алкоголика» — это тоже из личного опыта?

— Из личного, к сожалению. Не секрет, что работяги у нас пьют: в гаражах, на стройках, на заводах и т. д. Вот и я — очень сильно. Несколько раз лечился, несколько раз завязывал, развязывал и так до бесконечности. Все, что полагается… Потом бросил. Процесс этот был долгим и мучительным. Вот и написал этот текст. Он юмористический, конечно. И антиалкогольный. Надеюсь, милосердный и сострадательный.

— В свое время американский журнал «Флорида» присудил премию. Как оно случилось?

— Я пару лет печатался во «Флориде», а потом они решили, что я пишу достаточно неплохо, чтобы быть отмеченным. И вручили. Это было приятно. Это было первый (и пока последний) раз, когда меня поощрили за составление слов в предложения. За писательство.

Я благодарен этому журналу, он начал публиковать меня первым, и продолжает делать это до сих пор. Спасибо «Флориде» (улыбается).

«Нифиля и ништяки»

— Олег, расскажите о вышедшей книге. Как пришли к ней?

— Рассказы накапливались и, однажды я понял, что пора их объединить — издать на бумаге. Мне кажется, такое случается у любого регулярно пишущего человека.

Добрые люди профинансировали, дело потихоньку пошло. Книга называется «Нифиля и ништяки», что в переводе на бытовой язык значит «хорошее и плохое». Или «не все плохое — плохое». Словом, можно из использованного материала извлечь немалую пользу.

Это рассказы о жизни. Несмотря на банальность заявления — так и есть. Там люди. Рабочие, уголовники, обслуживающий персонал, пьяницы, менеджеры, студенты, мужья, жены, старики. Святые, умные, счастливые, брошенные, влюбленные, умирающие, умершие и только что родившиеся. Все, кто вокруг.

— В скором времени состоится презентация этой книги. С какими ощущениями пойдете на встречу с читателями?

— С плохо скрываемым страхом — первый раз принимаю участие в подобном мероприятии.

От читателя жду сочувствия. Что еще люди могут ждать друг от друга?

И чтобы покупали, конечно. Потому что в наше время, переполненное словесной продукцией на всевозможных носителях, продать что-либо без адской рекламы нелегко.

— Сейчас вы работаете в книжном магазине. Эта работа — желание быть ближе к книге?

— Совершенно верно — ближе к книге. Но оказалось, что эта работа не с книжками, а с людьми (мог бы догадаться и пораньше), а с ними не всегда просто. Но я стараюсь.

Бывают трудности — я учусь.

Главное — спокойствие и только спокойствие, как велел великий философ Карлсон.

Конечно, я больше не пишу о своей работе. Этот период прошел. И, вообще, это самое простое — писать про себя умного и окружающих тебя дураков. Хочется чего-нибудь потруднее. Например, исторический роман. Или пьесу. Или биографию. Планов много.

Дмитрий Ларионов

Ништяки Макоши

О первой книге нижегородского писателя Олега Макоши «Нифиля и ништяки»

wo4lofcfi3g

Если набрать в поисковике имя и фамилию автора книги «Нифиля и ништяки» — увидим немало интересного. Попробуем?
Давайте вместе. Нажимаем кнопочки на клавиатуре — вуаля! «Скромный гений. Нижегородского слесаря признали писателем года в США», «Продавец из Нижнего Новгорода покорил Америку»; а стоит прокрутить новостную ленту пониже — «Из депо — в писатели».
Такие дела. Вы опять проглядели.
Слесарь? Продавец? Водитель троллейбуса? Еще и Америку, говорят, покорил. Эдак и госдеп до наших работяг добрался? Ну ладно, ладно. Улыбнулись. Простите.
Теперь о непонятках — сначала Олег работал автослесарем — хороший коллектив, тяжелая мужская нужная работа. А потом устроился продавцом в один из книжных магазинов, что на главной улице Нижнего Новгорода. Стал ближе к книгам. Его и по сей день любой желающий там может увидеть.
Собственно, в магазине с автором и познакомились.
Любопытная с ним история получается. Так вышло, что первая публикация Макоши, равно как и его первый литературный гонорар, случились четыре года назад, в американском журнале «Флорида» (журнал выходит в Майами). Там наши бывшие соотечественники постановили, мол, рассказы нижегородца — лучшие. Присудили компетентной комиссией премию в 300 долларов. А в минувшем году уже и первая книжка случилась.
Проза Макоши — калейдоскоп человеческих историй о рабочем классе. Это проза о людях, занятых физическим трудом; о тех, кто в силу стечения обстоятельств до среднего класса не дотягивает. В своих ранних вещах автор рассматривает человека в свете его рабочих функций. В перспективе получается неопроизводственный роман в рассказах.
Нередко он использует технику монтажа — тогда маленькие главки его рассказов объединяются тематически одним стержнем.
Многие герои его — новые босяки, которые прожили всерьез свое детство с открытыми глазами. Прожили (правда, не все) и постперестроечный период — где одновременно соседствуют поэзия и трагедия, обреченное и необходимое.
Он пишет о тех, кто живет рядом: бездельничает и трудится, пьет и страдает, любит и радуется. А что до названия книги — в переводе на бытовой язык «Нифиля и ништяки» буквально означает «хорошее и плохое». Или даже так: «не все плохое — плохое».
Думается, есть у Макоши что-то от Антона Павловича. Природная склонность к острословию, может быть? Макоша тоже умеет и любит выдавать фразы, западающие в память.
Памятно его размышление о соседях из рассказа «Сами мы местные»: «Такая история, с одной стороны, у Андрея Жильцова верхние соседи буйные — пьют, гуляют от души, а с другой — старинный друг, полицейский офицер в местном отделе и приличном звании. Вот он Андрюхе и говорит, ежели что, звони, приедем, разберемся. А как тут звонить, когда соседи в России, бывают, можно сказать, ближе родственников и дороже жены. Правда, бывают и наоборот».
То ли «нифиля», то ли «ништяки». Бог их знает.
Давайте доверимся Макоше — не все плохое — плохое.
Так и живем. И жить будем.

Дмитрий ЛАРИОНОВ

Яндекс.Метрика